They were too busy turning strangers into sites of worship.
за грудиной что-то ноет: тоскливое, щемящее чувство, они так долго скитались по югам, что элени успела забыть, какой молочной и зябкой может быть весна — первая настоящая, знакомая весна за долгое время, со скользкими дорожками, облезлыми деревьями, покрытыми почками, как волдырями, и пробуждением земного тела со всеми запахами, звуками и букашками.

после того, как они осели в утрехте («одни железки и дорожки», жалуется элени, соскучившаяся по портовым городам), изак снова ударился в религию — в их деревню он тоже проник в обличье пастыря: яркие белки глаз и желтоватый воротничок ошейника раба господа это первое, что элени запомнила, и единственное, в чём уверена. его рот теперь пресный, как гостии, и терпкий, как забродивший виноград, а то, что человек он слабый, она давно поняла: любит изак только идеи и мёртвых, то есть вещи, любить которые проще всего — только они и остаются неизменными.

иногда он серьёзен, иногда весел, с ним не угадаешь, что получишь, и элени в какой-то момент тоже решила посвятить жизнь неопределённости. в амстердаме они случайно пересекаются с его старой знакомой, они даже похожи чем-то: в глазах у анике такая же моложавая скука, а волосы и лицо будто бы выцвели, напившись солнца. анике^[1] устала от плохой погоды и недавно подалась в актрисы, поеду, говорит, покорять любую страну, в которой для зимы даже нет слова. за это, наверное, изак её и убил, но не сразу — через пару лет, когда она вернулась в утрехт и сказала, что с карьерой не заладилось. так элени впервые увидела смерть одной из них — их породы? — от людской смерти ничем не отличается, только кисловатым запахом, стоявшим в комнате пару дней, и есть изак запретил, оставив тело на корм свиньям.

он говорит: все через это проходят, сначала притворство радует тебя, как радует всех любимое дело, приносящее плоды, потом наскучивает, потому что становится необходимостью, но пройдёт и это — тогда и начнётся настоящая игра. про идриса^[2] изак насмешливо сказал «соскучилась по тунису? а так ныла», элени почти в это поверила, заглядывая в антикварную лавку каждую неделю: удивление на лбу идриса складывалось в забавную сетку угловатых морщинок, и она не могла остановиться, закидывая в него всё, что они привезли из северной африки, крючок за крючком, пока он не начал подозревать, что она влюбилась. утрехт по вечерам пах дождевой пылью и нероли, правдивые истории закончились, и она начала скармливать идрису всякий вздор — в основном про изака, монстра из него легко слепить — и про себя тоже, и с каждым кувшином, медальоном и подсвечником они становились всё ближе, просто идрис не знал, к кому приближается.